У человека на свете две радости:

одна – в молодости выйти из дома,

другая – в старости вернуться домой

Михаил Пришвин

Уход в Лес как феномен
«Уход в Лес» как некий интуитивно схватываемый феномен вызывает определенные коннотации и у религиозного человека, и у человека сугубо светского, и у исследователя, и у того, кто далек от гуманитарных наук. Например, как собственный опыт ухода в лес для уединения, опыт отрешенности и возвращения к миру более глубокому и большему, нежели деятельный, энергичный мир мегаполиса. Или припоминание святых, что предпочли жить отшельниками в лесах. Нередко это художественная литература: прежде всего русская, немецкая, австрийская, скандинавская, американская. И конечно же это тексты мыслителей, которые напрямую обращаются к феномену Ухода в Лес или косвенно – рассматривая динамику «маятникового модерна», движение между протоэкологизмом и технократией [9], или рассуждая о противостоянии между Империей и пустыней.
Стоит, однако, отметить, что у большинства людей эти коннотации вовсе не являются интеллектуальным пониманием, отвлеченным размышлением о феномене. Соприкосновение с опытом Леса через книги, фильмы, тексты мыслителей, через музыку и поэзию – через мусическое – сущностно иное. Оно коренится в собственном опыте священного, в ностальгических воспоминаниях, в опыте бытия собой. И особенно в таком явлении, как как переезд горожан за город, в устремленности к жизни на земле, среди лесов и полей, садов и огородов, под небом, где видны звёзды, в переживании родного и возвышенного. Феномен Ухода в Лес, рассматриваемый не только на психическом, социальном уровне контекста, но прежде всего на бытийном, показывает свою смысловую сопряженность с онтологической ностальгией – тоске человека по себе настоящему, по подлинному бытию. Глубокое внимание к этому явлению позволяет выйти за рамки привычного говорения о социальных, оздоровительных, воспитательных и культурных аспектах загородной жизни и взглянуть на Уход в лес как на духовное переживание, духовное решение и духовный опыт.
Связанность природы и значимых человеческих переживаний, целостность бытия человека в мире поэтические описания времен года и природных стихий, ностальгия по родному – все это в русской словесности, в философской и религиозной мысли обретает особый объем, особую онтологическую значимость. В этом плане близкое мировосприятие, близкие смыслообразы, простирающиеся в духовное, и объединяют писателей и мыслителей и наших современников – горожан, ушедших в Лес.
Еще в середине прошлого века немецкий мыслитель Эрнст Юнгер в своем эссе «Уход в лес» [17] описывает такое противление захваченности благами и возможностями большого города, стремление к свободе, высвобождение от власти цифровизации и социальной заботы государства. Уход в лес – это ответ на невозможность выбора, осознание предела, за которым нельзя «отдавать на откуп свое собственное суверенное решение». Как пишет философ Александр Михайловский, переводчик и исследователь Юнгера, «Ушедший в Лес, одиночка обретает в Лесу неподверженную разрушительной работе времени субстанцию, которая становится для него источником свободы, необходимой для того, чтобы сказать «нет» [10, с.141]. Вопрос о том, можно ли вообще противостоять планетарному «мировому государству», кажется неразрешимым лишь тем, кто подвержен сильному оптическому обману прогресса. Иллюзия неуклонно возрастающего комфорта и безболезненного существования приводит к тому, что подавляющее большинство людей начинает бояться свободы. Ушедшего в Лес отличает «нестерпимая жажда свободы». Опыт суверенного решения описывает и Мартин Хайдеггер в своем известном эссе «Творческий ландшафт: почему мы остаемся в провинции?». Отечественному читателю хорошо знаком другой весьма наглядный пример Ухода в Лес, прочитываемый в дневниковых записях Михаила Пришвина, где Лес – это духовное приближение к утраченному целостному миру, связываемому с образом духовной Родины [4] или «обжигающий опыт леса» В. В. Бибихина [1].
Исследовать этот юнгеровский, пришвинский, хайдеггеровский, бибихинский Лес в психологии весьма непросто. Психологические исследования и психотерапевтические практики как правило обращены к жителю мегаполиса, в жизни которого целеполагание и результаты занимают наиболее почетное место, а соотнесение с ценностями заставляет страдать – от внутреннего конфликта, от непременной необходимости и невозможности выбора.
Будучи прежде всего «мегаполисной» практикой, психотерапия невольно склонна удерживать человека в целях, ценностях и смыслах агломеративного мира через помощь в поиске идентичности, самостоятельных выборов, помощь в преодолении критических ситуаций, угрожающих «выпадением» человека из агломеративного механизма. Объем такой усредненной заботы непрерывно нарастает, но словно невидимая стена не дает пройти непосредственно к смыслам, шагнуть в мир иной эпистемологии.

Уход в лес и романтизм
Протестом и против такой эпистемиологии, и против включенности в механизм мегаполиса, в план благополучия, отбирающего у человека субъектность, стремлением уберечься от «тотального контроля и подчинения городскому миру» становится Уход в Лес, который фактически представляет собой продолжение двухсотлетнего романтического импульса XVIII века и неоромантизма XX века. В решимости вальдгангеров, в романтическом дискурсе и способе бытия открывается целостный мир, который движется из столетия в столетие, не теряя и не меняя своих ключевых смыслов. Ностальгия по утраченному миру, чаемая и недостижимая полнота, подлинность существования в романтизме связаны с поиском и опытом собственной аутентичности, свободой и суверенностью, живым религиозным чувством.
Жажда подлинности бытия не возникает в нейтральных условиях: отнятая свобода, отнятое бытие собой вызывает героический протест против втянутости в просветительский миф, пробуждает тоску и томление по утраченному миру, решимость выйти из общества, которое отзывает человека от его божественной родины [3], отчуждает его от самого себя, вытравливает в человеке ностальгию, притяжение к бытию. Ностальгическое притяжение – это не просто счастливые, «позолоченные временем», «сладко-горькие» воспоминания о безвозвратно ушедшем. Это зов Бытия, призыв невозможной полноты и подлинности существования. В ностальгическом переживании человек вспоминает себя настоящего [19, 7], и это воспоминание простирается одновременно и в опыт будущего, и в опыт прошлого [15], в том числе в опыт, стоящий за пределами земной жизни. Переживание бытия собой или чаяние такого переживания связано с интуицией самопревосхождения, с интуицией богообщения.

Уход в Лес в опыте современников
Романтический мир (по всей вероятности, мир более древний, ранее также переоткрытый в эпоху Средневековья, к которой тяготели романтики) переоткрывается и воспроизводится заново не только неоромантиками прошлого столетия, но и нашими современниками.
Следование собственному пути, опыт путешествия находится в тесной связи с переживанием родного – с его утратой и обретением. Тоска по себе настоящему и уникальному, ностальгия и решимость одиночки – это одновременно тоска об утраченной принадлежности чему-то большему, о сопричастности истоку. Значимые воспоминания детства, связанные с опытом себя-в-мире, связь с природой, поэтическое, возвышенное схватывание мира разворачивают совершенно иное восприятие времени, простирающееся назад и вперед: воспоминание – это еще и созерцательное, напряженное ожидание.
Откликом на зов Бытия становится решимость – Уход в Лес как в пространство свободы, и в том числе – в пространство подлинного бытия собой. Лес как пространство суверенности дает о себе знать не только в литературе двух последних столетий, но и в текстах наших современников в соцсетях [6]. «Уход в Лес» опирается не на логику рационального, а на внутреннее чувство, на прислушивание к самому себе которое сущностно – прислушивание к близости Бога, открытость этой близости. Это внутреннее чувство нередко коренится в ностальгических воспоминаниях, воспоминаниях об опыте себя живого, настоящего. 
Феноменолого-герменевтический анализ позволил выделить и описать какие смысловые темы наиболее часто звучат в текстах современных вальдгангеров, какой опыт и переживания в своей загородной жизни они выхватывают как наиболее значимые, сцепленные с сущностью, средоточием жизни. Среди этих тем:
При-бытие (или прибытие). Описание переживания, связанного с прибытием в родные места, домой, или на место, которое может стать родным домом. Ожидание встречи, которое автор наделяет особым, онтологическим смыслом: «преддверье подлинного бытия».
Природный мир как Другой. Окружающий мир загорода (в противоположность миру социальному) – природа, дом, сад становятся Другим, который «обращается» к сущностному в человеке, ведет с ним «диалог», а порой воспринимается как захватывающая сила, препятствующая возвращению к привычной городской целеустремленности.
Труд и образ жизни, в котором есть суверенность, созерцательность, замедление или даже вневременность, умиротворение, особый ритм и принятие непредсказуемости жизни.
Ностальгия. Онтологический опыт, прерывание которого вызывает тоску по утраченному. Ностальгическое переживание, которое предваряет и сопровождает «Ушедшего в лес», сцепляется с воспоминаниями детства как воспроизведение детского опыта легкости, самодостаточности, ненавязчивой заботы близкого человека, единения с природой, непринужденности и свободы.
Бытие собой. Бытие собой – это по большей части бытие в одиночестве и тишине.
Эти смысловые темы в историческом плане оказались чрезвычайно устойчивыми, взаимосвязанными, прототипичными. Причем тема онтологической ностальгии – тоски по себе настоящему, по подлинной жизни – звучит как задающая основу жизненному миру вальдгангеров.
И здесь важно подчеркнуть, что опыт Ухода в Лес – это не буколический опыт, а «приближение к огню»: по Бибихину, человеку, обнаружившему просвет, важно выстоять, когда подступит ближайшее, выстоять в своей решимости быть в этой близости к главному. За видимой обретенной безмятежностью – решимость и свобода, цена которых по-своему растет день ото дня. Но растет и внутренняя ясность, целостное схватывание своей жизни и мира как целого.
Романтический мир, к которому принадлежит и феномен Уход в Лес, простирается не к диалогичности, и не только к своему внутреннему Я, а значительно дальше – к природе, космосу, к феноменам, напоминающем об «утраченной духовной родине» - к «жизни, какой она должна быть» (Джек Финней), к бытию собой. В пространство консультирования этот мир приходит как целостный, узнаваемый, передаваемый мир, где обращение к отдельным смысловым темам означает обращение ко всем темам.

«Уход в лес» и тема бытия собой в консультировании
Вопрос о том, как «обрести себя», как «быть собой» в психологическом консультировании или в любом другом живом человеческом общении, которое для человека значимо и предполагает открытость и глубину, может прозвучать напрямую. В то же время он может дать о себе знать через переживание тревоги, утраты, одиночества, подавленности, жизненного кризиса, где на первый взгляд человек сталкивается с другой проблемой, нежели вопросы собственной аутентичности. При внимательном вслушивании можно обнаружить, что вопрос о бытии собой простирается за свои пределы: поиск себя соприкасается и с поиском Бога, и с поиском подлинных отношений с людьми, и с поиском своего места в мире, и с проникновением в культурный, исторический контексты собственного бытия, соприкасается с природным, космическим миром.
 Однако такое вслушивание и обнаружение бывает затруднено «шумовыми помехами», которые создают доминирующие в обществе и культуре способы говорения о бытии собой, о становлении. Собеседники не рискуют говорить о подлинных чаяниях, а скорее обращаются к тому, как принято «искать себя» в настоящий момент или размышлять о «бытии собой», редуцируя это бытие к выбору своего Я, к саморазвитию и самосовершенствованию. У собеседников, в том числе у терапевта и клиента (пациента), у преподавателя и слушателя, у священника и прихожанина, у родителя и ребенка смысловой образ, опыт, интерпретация «бытия собой» могут сущностно разниться. Трудности создает и разделенный язык: современный человек в разных контекстах (в житейском или научном, в консультативной беседе или в духовной) говорит о «бытии собой», приспосабливаясь, и таким образом нигде не говорит о бытии собой в полноте. Приспособленный к контексту и как правило рациональный язык перестает быть «домом бытия», языком «мыслителей и поэтов», осуществляющим открытость бытия [14], открытость тому главному, что есть в бытии собой.
Популярное представление о «поиске себя» часто подразумевает потребность в достижении идентичности, избираемой из множественных вариантов, предлагаемых социальной, культурной средой, обществом, в которое человек пытается вписаться, чтобы обрести личную силу и направленность жизни [13]. В этом отношении поиск аутентичности через такие социокультурные аспекты как аутентичный быт, аутентичный дом, аутентичная одежда и прочее также представляет собой поиск идентичности, стремление стать частью некой социальной группы.
Несколько иной разворот предполагается концепцией «авторства жизни», которое в своей претенциозной модальности основано на убеждении, что стать можно кем захочется. Один из вариантов такого «авторства» - попытка слепить, сконструировать себя через психотехники. В то же время под «авторством» могут подразумеваться субъектные, ответственные, творческие усилия человека быть «действующим лицом» в своей жизни [12] или намерение раскрывать свое подлинное Я (свою судьбу, свое предназначение) и следовать ему.
Как мы видим, спектр представлений о поиске себя и бытии собой богат и онтологически разнится. Настоящее бытие собой занимает в нем небольшую территорию. Превалирующий социокультурный дискурс говорения о бытии собой, когда человек рассказывает о своей проблеме, о своих поисках способом, наиболее «громко звучащим» в его мире – в интернете, в церковной среде, в его референтном кругу – также может оказаться ширмой, препятствием к тому, чтобы разглядеть и увидеть, что же на самом деле он ищет.

Аутентичность в психологии и философии
В современной психологической науке представления об аутентичности разнятся также, как и в житейском мире. Однако в феноменологическом плане можно говорить о следующих значимых проявлениях аутентичности [11]:
- следование своей природе и индивидуальности;
- чувствительность к небытию собой, в том числе распознавание провокаций внешнего мира, его попыток отобрать субъектность;
- потребность в неизменном основании (есть, куда возвращаться).
Результаты исследований указывают на то, что аутентичность связана с суверенностью и устойчивостью, помогает преодолевать трудности и кризисы, способствует благожелательности во взаимоотношениях с людьми.
Несмотря на значительную представленность аутентичности в психологии и психотерапии, прежде всего экзистенциально-гуманистической психологии, остается ощущение, будто до нас дошли какие-то отдельные фрагменты, отголоски, эхо или даже тени от той аутентичности, которая подразумевалась мыслителями изначально.
Тема аутентичности наиболее отчетливо начинает звучать в эпоху Просвещения в русле романтического мироосмысления как реакция на встраивание человека в социальные и общественные механизмы, в чуждые ему дискурсы, способы видения, мышления, говорения (несомненно, она звучала и раньше в схожих контекстах).
В мироощущении романтиков аутентичность напрямую связана с такими переживаниями как
- чаемая и недостижимая полнота бытия, ностальгия по полноте существования;
- ограниченность земной жизни, смерть;
- оторванность от детства, дома, родной природы (переживание утраченного рая) и стремление вернуться к тому, от чего оказался оторван, влиться в превосходящее;
- необходимость вырваться из «включенности в механизмы» - социальные и технические;
- ответственность за собственную судьбу, перемены в жизни, верность себе;
- живое религиозное чувство;
- восхищение мирозданием, благоговение.

Бытие собой, возрастные этапы, благоговение
В какой момент, на каком этапе жизни человек начинает задаваться вопросами о себе? Почему человеку надо пройти такой странный путь становления – от бытия собой в детстве к становлению кем-то (поиски идентичности) – к следованию курсом чужих целеполаганий и ценностей, кажущихся собственными, а затем начать томиться по утраченному и возможно совершить поворот, возвращение к тому, каким он когда-то был? Почему этот уход от себя выглядит неизбежным, необходимым для бытия? Ответы на эти вопросы не очевидны, впрочем, как не очевиден ответ на вопрос о том, меняется ли сущность человека, или только его личность. Притча о Блудном Сыне, ее глубина и многоплановость способна вызвать жаркие споры о том, изменился ли младший сын, обрел ли он себя, и что, собственно, есть изменение и возвращение.
Как показывают наши исследовательские работы [5], в юности впервые переживается тоска по сладости утраченного детства, по себе свободному и настоящему. Очень часто в таких воспоминаниях – время, проводимое на природе, в деревне, где есть привольность и самостоятельность, и есть ненавязчивая, практически незаметная забота близких. В этом времени запечатлеваются и первые мечты (или догадки) о себе, обращенные к своему будущему – к семейной жизни, к профессиональным занятиям.
Затем эта ностальгия по своему детству словно отодвигается на задний план, в тень. И возвращается с новой силой, вбирая в себя не только тоску по детству, но тоску по родине более ранней, изначальной. Этой тоске нередко соположено переживание возвышенного – того, что позволяет нам ощущать свои пределы, но также и духовную независимость от них [16], опыт благоговения, который как правило связан с восхищением природой, стихией, но также возникает как благоговение перед внезапным проявлением чего-то особенного в человеке, в людях – проявлением божественного начала, божественного света или святости.
И здесь возникает второй план – благоговение и связанное с ним самопревосхождение, выход за свои пределы с одной стороны, убирают сосредоточенность человека на себе, все эти поиски себя, стремление к авторству и прочее, а с другой, внезапно дают человеку ощущение этой самой подлинности, настоящести, аутентичности [18].
Возможно, здесь дает о себе знать та целостность, протофеноменальность, та динамика, которую интуитивно ощущает и передает философия романтизма. Поиск себя действительно становится духовным поиском, самопревосхождением, которое переживается как подлинное бытие собой. Но у романтиков жажда аутентичности, поиск себя парадоксальным образом не персонологичны, это поиск человека-в-мире, поиск, простирающийся в ностальгию – тоску по духовной родине, по утраченному раю, в опыт суверенности, в красоту и величие природы, в глубину, требующую от человека выхода из механизмов, в которые он включен обществом «ради его же блага». Тоска по себе настоящему в этом мире не возникает просто так, а как отклик на отнятую свободу, на утрату своей подлинности. «На лесной тропе есть риск заблудиться, и путник теряет себя, чтобы себя найти» [8].
Мой опыт индивидуального консультирования и работы с группами свидетельствует о том, сколь живительно для человека обращение к ностальгии, к своему опыту природы и благоговения, суверенного труда. А именно – к воспоминаниям о себе настоящем. За шелухой привычного дискурса, способов говорения о своей жизни, о целеполагании, о свободе и авторстве, открывается переживание, не требующее аргументации. Не каждый человек сможет или захочет назвать это переживание духовным, в том числе, оберегая священное, тайну. Но это то переживание, в котором человек одновременно открывается и в свою собственную глубину, и в превосходящий его божественный Мир.

Феноменология «лесистости»
На наших занятиях по психотерапии бытия или на встречах, которые так и называются «Уход в Лес», где мы обсуждаем тексты и фильмы, близкие опыту Леса, нередко возникает вопрос о том, где же границы Ухода в Лес. Одновременно есть интуитивное понимание, что речь не просто о любви к природе и родным местам, не об отдыхе на природе. И даже не всегда или не только о физическом вступлении в Лес, переезде за город или в сельскую местность. Разговор о том, насколько лес должен быть густой – насколько далеко от города, насколько уединенной должна быть жизнь, и может ли это быть не лес, а поле – все они мимо того смысла, который мы предчувствуем в Уходе в Лес как феномене, который считываем в свидетельствах о Лесе других людей.
Что же все-таки можно разглядеть в этих свидетельствах об опыте Леса?
Лесистый мир, с одной стороны, очень прост, в том числе в плане «здесь и сейчас» переживаний, с другой стороны, чрезвычайно суверенен. Для ушедшего в Лес нехарактерно ставить цели и оценивать достижения, что во многом обусловлено принятием сложноустроенности и непредсказуемости жизни, принципиальной неразрешимости многих ее вопросов.
Опыт Леса для горожанина – это опыт свободы и «захваченности». Это детское чувство подлинности, от которого человек уходит, чтобы что-то сделать в этой жизни, и к которому человек возвращается всю свою жизнь. Тоска по родному месту простирается далее родного места и становится онтологической ностальгией. Родина постоянно отодвигается, подобно горизонту – в сторону детства и даже далее – к протофеноменологическому опыту дома. В городских условиях горизонт не виден; в загородной жизни горизонт недостижим, но отчетлив. Его отчетливость (терапевтичность) рождается через потребность в другом, негородском видении и размышлении, в допущении другого видения, в отклике на его зов.
Это опыт философии (бытия), который не только оказывает целительное (терапевтическое) воздействие на бывшего горожанина. Переживание бытийности, облеченное в слова, распознается слушателями этих слов как собственное переживание, как собственная «тоска по родному», онтологическая ностальгия. Таким образом этот опыт оказывает утешительное воздействие и на человека, который не готов к существенным переменам в своей жизни. Ибо, как отмечает В. В. Бибихин, каждый, кто вступает в Лес, вступает в него на свою глубину [1].
И еще кое-что о текстах наших современников, свидетельствующих об их опыте Ухода в Лес. Во многом они пишут о событиях «полное участие в которых требует отказа от их именования и осмысления. Такой отказ более распространен, причем в самой обыденной жизни, чем принято считать. Люди исподволь воздерживаются от мысли и речи, опасаясь нарушить неведомую тайную связь с опорой их существа, о которой они редко позволяют себе думать» [2].
Тексты ушедших в Лес – это кажущаяся открытость. За ней – утаивание, молчание. Прежде всего утаивание духовного опыта, духовных чаяний, которые не должно открывать всегда и каждому, но которые через описания мира как целого передают читателям узнаваемый в чужих словах собственный опыт, сцепляющий личное время, опыт, который одновременно тащит назад и устремляет к бытию в целом.
 
 
Литература

1. Бибихин В.В. Лес (hyle). Проблема материи, история понятия, живая материя в античной и современной биологии. 2-е издание. – СПб.: Владимир Даль, 2024. –  479 с.
2. Бибихин В. В. Язык философии. [Электронный ресурс] – URL: https://www.bibikhin.ru/yazik_filosofii#b130 (дата обращения 12.10.2023)
3. Горичева Т., Орлов Д, Положенцев А. Каспар Давид Фридрих: взгляд по ту сторону горизонта. Об актуальном в романтизме // Альманах РУССКИЙ МIРЪ. Пространство и время русской культуры, № 3, 2010. С. 208-239.
4. Кнорре Е.Ю. «Ушедший в Лес» в поисках «кладовой солнца»: философия спасения Михаила Пришвина // Вопросы философии, № 11, 2023, С. 16–22.
5. Кретова Л.А. Возрастные особенности тематического и образного содержания ностальгических воспоминаний // Ученые записки Института психологии Российской академии наук. 2022а. Т.2. №1. С. 20-30.
6. Кретова Л.А. Смыслообразующий опыт загородной жизни бывших горожан: бытийный контекст // Вестник Санкт-Петербургского университета. Психология. 2021. Т. 11. Вып. 3. С. 265–283.
7. Кретова Л.А. Терапевтическое воздействие «загородного» нарратива: утешение и смысл // Новые психологические исследования. 2022б. № 1. С. 34–55.
8. Михайловский А.В. Мартин Хайдеггер – философ на лесной тропе. Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». 2009. №2. С. 112–121.
9. Михайловский А.В. Маятник модерна: дискуссии о технике в Германии. – М.: Академический проект, 2024. – 495 с.
10. Михайловский А.В. Memorandum partisani sive anarchi / Уход в Лес. – М.: Ad Marginem, 2020, с. 123-242.
11. Нартова-Бочавер С.К. Понятие аутентичности в зарубежной психологии личности: история, феноменология, исследования // Психологический журнал. 2011. Т. 32. № 6. С. 18–29.
12. Низовских Н.А. Человек как автор самого себя: психосемантическое исследование жизненных принципов в структуре саморазвивающейся личности. – М.: Смысл, 2007
13. Свасьян К. Человек в лабиринте идентичностей. – М.: Evidentis, 2009
14. Хайдеггер М. Время и бытие. – М.: Республика, 1993
15. Хайдеггер М. Основные понятия метафизики. Мир – Конечность – Одиночество. Перевод: В.В. Бибихин, А.В. Ахутин, А.П. Шурбелев. – СПб.: Владимир Даль, 2013
16. Шиллер Ф. О Возвышенном. Собрание сочинений Шиллера, в переводе русских писателей : С ист.-лит. коммент., эстампами и рис. в тексте. Т. 1-4 / Под ред. С.А. Венгерова т. IV. 1902
17. Юнгер Э. Уход в Лес. – М.: Ad Marginem, 2020
18. Jiang, T., Sedikides, C. Awe motivates authentic-self pursuit via self-transcendence: Implications for prosociality // Journal of Personality and Social Psychology. 2022. Vol. 123. No 3. P. 576–596.
19. Sedikides C., Wildschut T., Arndt J., Routledge C. Self and Affect: The Case of Nostalgia. // Affect in social thinking and behavior: Frontiers in social psychology. / In J. P. Forgas (Ed.). New York, NY: Psychology Press. 2006. P. 197–215.